01:48 

среда. what a glorious set of stairs we make.

Charles Grey
get a decent cup of coffee and then chop your head off with a chainsaw.


есть, все-таки, некоторая разница между мыслью (или идеей) и ее осознанием. мысль существует на нескольких уровнях, и когда она приходит в случайную голову — показывает только первый, масочный и пустой слой. не уверен, что мысль вообще существует в тот момент, когда она появляется — настолько она прозрачна и неясна. спустя некоторое время она становится четче, расправляется, раздается вширь и ввысь. и все равно не совсем существует, скорее висит где-то, как газовая ткань — невесомая и почти невидимая.
и так долгое, долгое время.
но после, всегда неожиданно, она разливается холодной (действительно очень холодной, игольчатой, кипящей) водой, и все сознание окунается в нее одним движением.
осознание увлекательно. оно захватывает даже те части, которым в начале было не интересно.
невероятно давно ко мне в голову пришла мысль о том, что я трачу неправильное время на неправильные вещи, она была мимолетна, пуста и едва-едва коснулась меня. я забыл о ней, как забываю о том, что было несколько дней назад. периодически она возвращалась, но, как пугливый олень, никогда не оставалась надолго, всегда движимая чем-то, неизменная в своей изменчивости. и я снова забывал о ней, увлеченный чем-нибудь другим, идущий по другим острым следам в сырой земле.
мое твердое убеждение состоит в том, что человек не может существовать без других людей. находясь в пустом доме, в абсолютном одиночестве, я не уверен в том, что в действительности существую. быть может, не существуя, я один вижу себя; убежденный в своей материальности, я так отчаянно жажду материализации, что единственный верю в нее. на самом же деле, дома никого нет.
без отражений изображение неясно, туманно. в конце концов, все существующее существует только потому, что отражает свет. в темноте нет ничего, кроме темноты.
тем не менее, осознание состоит в том, чтобы уйти в тень. является ли это желанием прекратить, в одном из смыслов, существование, я не знаю, но все, что я делаю сейчас — глубоко неправильно.
осознание определенных мыслей, успешно поставленная ловушка на оленя, возвышает — на долю секунды жизнь расстилается, как игрушечный городок, у подножия горы, на которую ты поднялся, прыгнув с разбегу в воду. глядя на свой, я неожиданно понял, что не хочу находиться в этом городе. решительно не желаю разговаривать с его обитателями. решать его проблемы. в принципе знать, что есть некий город. с какой радостью я бы проигнорировал факт его существования, скрывшись в лесу своей головы, разбирая там буреломы, засыпая во мхах и просыпаясь в еловых ветках. но я не единственный житель города, в нем есть и другие, живущие в нем постоянно, приезжающие погостить каждые выходные, заглядывающие раз в несколько лет, проезжающие мимо. все они знают о нем. и даже если я постараюсь его забыть, город не исчезнет — будет стоять на том же месте, где его видели раньше.
и зов его будет подобен зову сирены — неоспоримый, чарующий. практически в равной степени смертельный.
как все дороги ведут в рим, так всё рано или поздно возвращается на свое место.

и тем не менее, все тропы требуют, чтобы с них сошли.

я до сих пор нахожу невероятно забавным то, как сильно разнятся первые и последние записи в этом дневнике. по большей части я сомневаюсь в том, что их писал действительно я. сильнее всего меня удивляет (и в какой-то степени веселит) то, что я когда-то писал, в основном, о событиях. событиях. как будто имеет значение то, что произошло сегодня, вчера, позавчера, тысячи лет назад! (как будто хоть что-нибудь имеет значение).
и раз уж разговор зашел о событийности, то я, пожалуй, расскажу, как возвращался в "свой город, знакомый до слез", думая, что еду домой, но в итоге остался без дома вовсе.
вся эта глубоко неинтересная история началась достаточно давно, где-то в конце осени, когда я сидел и неожиданно подумал о том, что очень давно не был дома. теперь, будучи ~студентом~, времени у меня нет ни на что — ни на отпуск, ни на интересные выходные, ни на элементарный и банальный сон. прикинув, что в июне сессия, в июле практика, а всю весну придется гнить на парах, я решил, что оптимально было бы поехать в августе. начал обсуждение этого вопроса со своими родителями и в ответ услышал, что мама собирается на север весной, к бабушке на день рождения да и вообще.
перспектива находиться один на один с мамой всегда несколько не прельщает, но я даже готов был с этим мириться. осенью в предварительных планах на весну уже была обозначена поездка.
зимой же все внезапно изменилось, поездка вроде как накрылась чем-то потяжелее, чем медь, и я снова начал надеяться на август. да и летом, честно говоря, на севере лучше, чем весной.
в марте все изменилось снова, теперь накрыло уже мой август. к середине апреля мы взяли билеты на 23 число и на этом успокоились.
не стану рассказывать о том, как люблю поезда и как приятно прикладывать ухо к полке и слышать, как тихо-тихо поскрипывает вагон, как перестукиваются между собой колеса и как звучит само движение в пространстве. мне было спокойно, я наконец-то высыпался, у меня было время на музыку, чтение и ленивые размышления и я впервые за долгое время не чувствовал себя чудовищно уставшим.
мурманск встретил меня метелью, пылью и серыми облупившимися фасадами старых зданий. еще в карелии я начал испытывать странную, едва ощутимую тревогу — всегда странно возвращаться куда-то спустя годы. мне казалось, что я уже совсем не тот человек, которому в городе были рады и которого город принимал. к моменту выхода на перрон моя паранойя вытеснила все остальные мысли — зная за собой все свои ошибки и осознавая все свои глупости, я боялся выхода, как суда. забавно, что именно с началом тревоги я решил взять себя в руки и осилить "процесс". частично потому, что мне было стыдно из-за того, что я так и не дочитал его в свое время, частично в надежде найти покой в сочетаниях букв.
второе, конечно, не оправдалось ужасным образом.
очень странно помнить одно и видеть другое. для меня всегда существовали отдельно мурманск и все остальные провинциальные города. и если их можно было бы поставить рядом, то они бы образовывали чудесный оксюморон. находясь в родном городе я испытал что-то вроде обрушения значительной части воспоминаний, повлекшее за собой потерю реальности. я уже не был (и до сих пор не) уверен в том, что существовало то, что я помню. что я не придумал все эти истории, события, лица, детали. особенно болезненно терять детали — моя причудливая память дышит ими, вмещая в себя крошечные частички, цвета, интонации — все то, что обычно остается незамеченным, считается неважным. полный крах прошлого.
в один из дней, проведенных на севере, я бегал по городу, укутавшись в длинный шарф и плотно запахнув пальто, под снегопадом, пытаясь найти какие-нибудь старые открытки. мне всегда казалось, что такие были у нас дома, где-то в кладовке, но обшарив ее сверху донизу я обнаружил только пропажу старых виниловых пластинок и проигрывателя, своих детских рисунков и старой ледянки с полосатым сидением. как будто не было момента, когда много лет назад я вытаскивал пластинки из шкафа, а потом пытался засунуть их обратно так, чтобы не было видно, что их вытаскивали. будто я не рисовал никогда трехногих лис. и со снежных горок я не катался.
открытки я нашел случайно, где-то недалеко от семеновского озера, бесцельно бродя по улицам и выращивая сугробы на плечах и шапке. они старше меня на семь или восемь лет, но ирония в том, что я помню именно такой "город открыток". с цветными домами, чистыми улицами и совсем другой атмосферой.
невероятно грустно видеть то, что ты любил и к чему ты стремился возвращаться, в руинах. не только дома, но и люди (казалось бы, несокрушимые люди!), покрываются трещинами, разваливаются. встретившись с прошлым, переставшим быть моим, я был так потерян, так разбит, что не знал, что мне делать. я снова потерял найденный в поезде сон — к середине недели я начал догоняться бабушкиным снотворным, хотя стараюсь любыми способами избегать таких способов заснуть, и мне снились пустые, молчащие сны.
нелепо и жутко было видеть озлобленную, странно подурневшую тетю, в детстве лепившую со мной шарики из пластилина (какой-то доктор сказал, что у меня плохо развита мелкая моторика и над ней надо работать). я всегда считал, что меня вырастила больше тетя, чем мама, но теперь я не вижу ничего из того, что я видел тогда. ни улыбок, ни всегда аккуратно завитых крупных локонов, ни.. да о чем я вообще. все время, что я был на севере, тетя просидела в дальней комнате, практически не высовываясь. пару раз мы столкнулись в коридоре, и я не знал что сказать, куда смотреть, как исчезнуть. мы молча расходились.
какой ужас я испытал, обнаружив, что нет уже книжного магазина на главной площади — сквозь витрины я увидел только перевернутые стеллажи, перекошенные балки, несколько бумажных страниц с текстом, который я не мог разобрать из-за мутного стекла.
полностью осознавая, насколько я эгоистичен, я все равно не мог перестать оплакивать потерянные места, образы, запахи, сценарии. весь город был потерян. и я скорбел по нему, как по мертвому.
домой я уезжал убитым. как если бы я лег спать заболевающим, а проснулся больным.
утро было солнечным, почти теплым, я в последний раз зашел в полюбившийся мне итальянский ресторанчик, где в первый раз я наугад выбрал в меню салат, оказавшийся почти божественно вкусным. потом на почту, где я почти пятнадцать минут стоял у почтового ящика и закидывал в него все, что написал за все эту неделю. через пару часов началась метель, и уезжал я уже под сильный снегопад, в какой-то особенно ощутимый холод. последние несколько минут были неловкими, как и все прощания. безуспешные попытки разговоров через толстое стекло поезда.
когда я ехал на север, мне казалось, что я еду домой. теперь же, сев в поезд, я понимал, что еду домой только сейчас.

через полтора дня москва встретила меня сыростью, дождями и перемешанной с прохладой суматохой.



я никогда не считал москву домом, скорее временным пристанищем на очень длинном пути, которое я не обязан любить, потому что скоро вновь буду в дороге, но сейчас я рад ей. рад сырости, спешащим людям, возможности слушать музыку под едва различимое размеренное стучание колес поездов метро. больше, чем все это, я рад тому, что ничего не изменилось. дома я нашел все свои вещи на местах. хотелось бы мне, чтобы все было так же неизменно и "на местах" в комнате моей головы.
вернувшись в университет, я какое-то время был благодарен ему за его бессмысленность. неожиданно, как из пресловутого рога изобилия, на меня посыпались неприятности, конфликты, глупости. и я с радостью зарылся в них, пытаясь уйти от звенящей тишины внутри. где-то глубоко, почти в самом сердце безмолвия переливается тихим звоном колокол. его не слышно в обычное время, но иногда он пробивается через множество слоев, подобно перинам укутывающим его.
и тогда чистый, глубокий звон раздается где-то в шершавой, бесшумно шипящей тишине.
по ком (бом. бом. бом.) звонит колокол?

глядя на рассеченные светом куски паркета, отделенные друг от друга полосками густой тени, я думал о странном контрасте хрупкости и несокрушимости человека. тысячи дней жизни сходят на нет в один-единственный, ничтожный по сравнению с ними, миг. как важен этот крошечный миг, эта незначительная секунда, показывающая всю неизмеримую беззащитность человека.
в какой-то момент я понял, что думаю об этом не в рамках смерти.
великий и до боли смешной парадокс заключается в том, что человек не может жить без других людей, но, боже, до чего он беззащитен перед ними. до чего пуглива, в какой ужас перед другими приходит человеческая душа.
световые пятна на полу переместились, смещая ход мыслей.
я по-странному бесстрашно и неожиданно для самого себя окунулся в старую мысль, приходившую ко мне так редко, что я забыл о ней.

чем больше оленей попадают в волчью яму, чем чаще они падают на колья и рога своих предшественников, тем выше становится груда искалеченных тел.

what a glorious set of stairs they make.




@музыка: Have a Nice Life - Bloodhail;

@настроение: arrowheadsarrowheadsarrowheadsarrowheadsarrowheads;

@темы: (500), if you can keep a secret

URL
   

Birdcage

главная